?

Log in

No account? Create an account

November 7th, 2018

Оригинал взят у al_vladimiroff в Почему всё-таки 7 ноября, а не 4 ноября?


С праздником Октябрьской революции!
Почему после 7 ноября 1917 года невозможно праздновать «4 ноября» как день народного единства? После этого столько всего произошло… А главное…А главное - главное случилось 25 октября (7 ноября) 1917 года…

Ну и что? - спросит меня эмоционально напряжённый собеседник? Дальше идёт у собеседника набор псевдо националистической или как бы либеральной риторики… В разных комбинациях… Каждый сам её в себе воспроизведёт… Проблема в том, что это нельзя праздновать после нашей революции так же, как бессмысленно для рожавшей женщины праздновать «день невинности». Можно праздновать. Но не нужно. Если бы существовала только невинность, то и человечества бы уже не было. Поэтому и существует в традиции культ матери, а не невинности.

Вот и революция наша 1917 года дала новую жизнь. И не только России. Но и всему миру. И это не преувеличение. И это событие не только XX века, это событие для истории такого же уровня, как и рождение христианства. И события последних 20 лет, для тех, у кого остались ещё глаза, ежедневно подтверждают это. Уход советского мира из жизни привёл к установлению открытых форм господства, принуждения и духовного вырождения.

Сегодня нам хотят придумать любой пустой искусственный повод, симулякр, который нам заменить жизнь, заменит настоящее и заставит верить и праздновать придуманное, ненастоящее, пустое, бессмысленное. Главное, чтобы мы перестали это самое главное понимать, чувствовать и знать. Праздновать можно всё, что угодно. Например, выбрать какой-то день… И этот день «чудесным» образом выпадет именно на 7 ноября, когда какой-нибудь полоцкий князь вышел на стену своего кремля посмотрел на четыре стороны света и сказал… Ну дальше можно придумать красивую фразу о том, что он сказал. И дальше уже мы говорим, что с этого и началось наше единство. И мы храним и крепим это народное единство до наших дней.

Да, придумать это можно. И праздновать можно. Только заменит ли это те самые жизненные вопросы? А эти жизненные вопросы не с ЖКХ начались и национальным вопросом не закончились. Вот вместо пустого праздника единства 4 ноября, который к нашей сегодняшней жизни не имеет никакого отношения (не в XVII веке всё же живём), о настоящих и нарастающих различиях в обществе рассказало нам Минэкономразвития, аж до 2030 года:

Темпы роста экономики в 2013-2030 гг. будут в 1,5 раза ниже, чем предполагалось весной, — в среднем 2,8% против 4,3% — и будут отставать от роста мировой экономики. К 2030 г. доля России в мировом ВВП уменьшится до 3,4% с 4% в 2012 г. […]

Социальная дифференциация по доходам усилится, а не уменьшится; доля среднего класса к 2030 г. составит треть, а не половину. Указ президента о повышении зарплат бюджетникам выполнить удастся, но темпы будут медленнее.

http://www.vedomosti.ru/newspaper/article/564111/rossiya-gotovitsya-k-desyati-toschim-godam#ixzz2jwIIPlUO

Интересно, что темпы роста экономики будут соответствовать тому периоду, который именно из-за таких темпов и получил название - «застой». Только для развитого периода любого общества – это более или менее нормальные темпы роста, или допустимые. А вот для эпохи социальной и экономической революции, в которую мы с вами живём, - это провал политики. Именно поэтому мы с вами каждый день узнаём что-то новое про сталинизм, а не про застой. Иначе ведь вопрос возникнет: а где всё???!!!

Ну и обратите внимание ещё на количество среднего класса к 2030 году – треть населения. И что? Просто «средний класс» - это умозрительная конструкция, но которая характеризует очень осязаемую материальную вещь, когда большинство в обществе стало, пользуясь «крестьянским» термином, зажиточным. Средний класс характеризует такую ситуацию, когда 60% населения живёт в обществе потребления, между 20% богатых и 20% бедных. Это устойчивое благосостояние большинства населения и большинства социальных групп. Средний класс не может «расти». Он либо есть, либо нет. Он характеризует политику государства. Да и возник средний класс, был создан, в ответ на социальную политику СССР.

В так называемых развивающихся государствах нет среднего класса. Есть богатые, бедные и небольшое количество - в достатке. Но среднего класса нет, и в обозримом будущем не возникнет. Прогноз развития России на 20 лет говорит о том, что деление общества в России на бедных и богатых не только сохранится, но и будет закреплено. И никакого «среднего класса» в России нет, и не будет. Само государство это нам обещает.

И что же?

Вот немецкая биатлонистка Магдалена Нойнер поделилась своим мнением о нашем сегодняшнем обществе:

«Россия всегда славилась торжественными церемониями, я это могу сказать по этапам Кубка мира.

Но есть у меня одно щекотливое чувство… Россия сильно отличается от Германии. На чемпионате мира 2011 года в Хантах мы жили в отеле, и неподалеку в старых домах ютились люди, при температуре на улице –40 градусов.

Слишком уж большая разница между богатыми и бедными людьми. Как спортсмена, меня это сильно волнует, потому что в спорте крутятся большие деньги. И ты видишь людей, у которых нет денег».

http://sport.rbc.ru/winter/newsline/28/10/2013/410293.shtml

Это удивление нам известно из нашей истории. Наши предки удивлялись тоже, и не только 4 ноября. Помните? «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день»! А вот тебе, дедушка, и 4 ноября! Вот тебе и единство?!

О приватизации не сложишь песню как о крейсере «Авроре» или о революции. И это не случайно. О нашей новой революции, революции, которая началась в перестройку и лишила нас существующего общества, не сложишь песни. В ней нет ни души, ни духа, а только материальный интерес.

Бывает ли иначе? Бывает! И праздник 7 ноября, Октябрьской революции, как раз такое напоминание о том, что иначе бывает. И не только в сказках.

Советский опыт – это не просто рассказ о том, что жизнь другая возможна, это успешный опыт жизни другой огромной страны и большого мира. Этот пример говорит о том, что Другое будущее возможно, необходимо и неизбежно.
С всенародным праздником Вас, когда не нужно говорить о единстве и заклинать им! С нашим Праздником!

Мих. Лифшиц. Собрание сочинений в трех томах. Том III. Москва, "Изобразительное искусство",1988, С.230 - 258.

http://mesotes.narod.ru/lifshiz/nravzz.htm

В один из осенних дней 1914 года, когда на западном фронте догорало первое большое сражение мировой войны, в библиотеке швейцарского города Берна работал скромно одетый посетитель, с виду русский. Беглым, но разборчивым почерком он записал в этот день в своей тетради: "Опыт и история учат, что народы и правительства никогда ничему не научались из истории и не действовали согласно урокам, которые из нее можно было бы извлечь. Каждой эпохе свойственны столь своеобразные обстоятельства, она представляет собой столь индивидуальное состояние, что только исходя из него самого, основываясь на нем, должно и единственно возможно судить о ней".

Эти слова принадлежат Гегелю. Посетитель швейцарской библиотеки был Ленин. Сделав выписку из "Философии истории" Гегеля, он заметил на полях тетради: "Очень умно!" (29, 281-282).

Говорят, что первая мировая война стоила человечеству больше жертв, чем все бесконечные войны целого тысячелетия от Карла Великого до фельдмаршала Мольтке. Мутная волна одичания поднялась со дна европейской цивилизации. Вместо мирного торжества гуманности, долголетия, гигиены и других торжественных обещаний положительного XIX столетия Европа в конце 1914 года погрязла в тине окопной жизни. Никто, даже главные режиссеры этой драмы не знали, чем она кончится. Впереди была неизвестность - газовая война, призрак голода и разрухи.

Вот что можно прочесть между строк в старой тетради, сохранившей для нас живую память времени. Уходила в прошлое целая полоса мировой истории, и нужно было сделать вывод из катастрофы, которая обрушилась на большинство людей неожиданно. "Европейская война,- писал Ленин,- означает величайший исторический кризис, начало новой эпохи" (26, 102).

Война произвела неотразимое впечатление на психологию масс, затронув ее глубоко и обнажив такие бездны, что было от чего прийти в отчаяние. В цюрихском "Кабаре Вольтер" кривлялись дадаисты - все кончено, говорили их странные позы, мы исполняем последний танец на краю пропасти. В Германии Шпенглер предсказывал гибель Европы вследствие биологического истощения ее богатой культуры. Во Франции Поль Валери писал о кризисе разума. Обозначилось что-то похожее на выход за пределы всякого смысла, открылась закраина жизни, в которую прежде никто не хотел заглядывать.

Но времена общественных кризисов, даже самых жестоких, имеют свой исторический быт, и люди продолжают жить в самых напряженных условиях, несмотря на то что их сознание рисует им сцены гибели мира. Один современный роман называется "Двадцать пятый час", одно музыкальное произведение-"Катастрофа, среди которой мы живем". В одной книге по истории философии мы читаем, что реализм сегодняшнего дня есть обращение к непонятному, тревожному и злому, "прыжок в глубину, где нас встречает своим неотвратимым взором чуждая нам, жуткая и враждебная действительность". Без всякой литературной метафоры можно сказать, что мрачные пророчества стали товаром широкого потребления. Чаще всего обращаются к тем признакам современной эпохи, которые можно выразить словами Канта - радикально-злое.

Добра всегда не хватало в атмосфере нашей планеты. Существует даже особая теория об отставании моральной культуры от прогресса науки и техники. Но этого в данном случае мало. Радикально-злое не есть простой недостаток, это отрицательная величина, зло активное. В обширной литературе по "кризисознанию", как называют социологию, речь идет о подъеме темной, иррациональной стихии, всегда таившейся под внешним слоем цивилизации. Миф ХХ века имеет много различных версий в зависимости от политического направления и философской окраски, но каждая из них начинается с рассказа о бунте агрессивных инстинктов против моральной цензуры, о разрушении канонов истины, добра и красоты, неспособных больше сдерживать напор горячей, как лава, жизни.

Почему Чарлз Джозеф Уитмен, взобравшись на тридцать первый этаж здания университета в Техасе, убил из снайперского ружья несколько десятков человек, случайно оказавшихся на площади? Можно ли объяснить такие припадки бесцельной злобы (а их все больше и больше в отчетах мировой печати) какими-нибудь рациональными причинами? Откуда возникает желание изгадить мерзкой надписью чистую стену только что построенного дома? Какое странное чувство рождает в груди живого существа желание сломать другую жизнь? И нет ли в сердце всего человечества тайной жажды самоуничтожения, заставляющей его, подобно мотыльку, лететь на огонь?

Марксизм третирует человечество как сволочь, писал в начале века Зомбарт. Теперь мы чаще слышим другие упреки. Современные Зомбарты пишут, что марксизм прошел мимо необъяснимой, дьявольской стороны в истории рода "человек". Современные Зомбарты пишут, что экономические причины не могут объяснить активное отвращение к духовной жизни, растущее в недрах современной культуры, явления массовой жестокости, фанатизма, погони за обманчивым и уродливым призраком власти над другими людьми. Почему целые поколения бездумно идут на войну, чтобы убивать себе подобных? А если они обмануты военной пропагандой, то почему находятся люди, способные обманываться?

В конце июля 1914 года по всем европейским странам прокатилась волна антивоенных демонстраций. Берлинский полицей-президент фон Ягов и префект парижской полиции Мальви пугали свои правительства возможностью переворота. В царском Петербурге политическая всеобщая стачка против войны охватила более ста тысяч человек. И все же, несмотря на протест сознательных рабочих, через месяц вся Европа была объята военным угаром. Громадную роль в этом сыграли измена вождей социализма и обман народов шовинистической пропагандой, но факт остается фактом: самые низменные настроения ненависти и недоверия к другим нациям, черносотенного и лицемерно-демократического патриотизма на время оказались сильнее. Они оказались настолько сильнее, что Ленин допускал для социалистов возможность "подчинения большинству нации", при условии, что даже в окопах революционер остается верен себе и продолжает готовить массы к братанию и будущей гражданской войне (см.: 26, 123).

Откуда же этот прилив бессмысленной ненависти к другим народам, разбивший сплочение рабочего интернационала? Не означают ли такие факты и тысячи других подобных фактов XX века, что роковые свойства человеческой природы сильнее классовых интересов и всякой рациональной мысли? В этом направлении движется теперь большой поток буржуазного мышления.

Один немецкий врач-психиатр объясняет происхождение войн XX столетия "необузданной жаждой практической деятельности у человека, которому цивилизация закрыла все пути для осуществления подобной самодеятельности". В историческом смысле сознание этого врача есть сознание больного, а по сознанию больного нельзя судить о болезни. Однако сознание больного является тем не менее материалом для клинического анализа. Так и теории современной эпохи, открывшие в ней присутствие отрицательного потенциала, грозящего взорвать все здание человеческой культуры, если не будут найдены средства для ослабления или разрядки этого напряжения, являются с научной точки зрения ложными теориями, сохраняющими все признаки классовой мифологии. И все же им можно верить как человеческим документам, которые выражают болезнь времени. Отрицательный потенциал и связанная с ним нравственная проблема - не выдумка, они действительно существуют.

Реальный факт возрождения радикально-злого в общественной и частной жизни людей XX столетия, освещаемый в разных его проявлениях современной социологией и философией культуры, показывает с новой очевидностью, что картина этой ступени, набросанная Лениным в период мировой катастрофы 1914-1917 годов, верна во всех своих основаниях. Но сделаем из нее нужные выводы.

Войны нашего времени ведутся в эпоху исторического подъема масс, кипящего общественного недовольства безличной властью экономических условий, сделавших громадное большинство людей рабами капитала. То, что на языке политической экономии называется господством монополий, олигополии, государственного капитализма, для каждого отдельного человека есть личная зависимость его от слепой, невидимой силы, как бы всеобщей, распространяющей свою железную волю на все уровни жизни - на рабочего в синем комбинезоне, на конторского служащего в белом воротничке, на офицера, воюющего в колониях, на ученого, чиновника и лавочника. Где-то вдали таинственные господа положения завязывают первые узлы этой сети, но этих людей немного, и они хорошо укрыты от излишнего любопытства и ненависти людской толпы.

Поздний капитализм с его переходом от свободной конкуренции к монополии создал условия, в которых большинство человечества лишено всякого подобия самостоятельной деятельности. Люди - безгласные исполнители, марионетки, играющие определенную роль в их собственной жизни без убеждения в том, что принимаемые ими позы оказывают действительное влияние на эту жизнь. Так человек стал homo ludens, пo известному выражению одного из властителей дум современного Запада, человеком, играющим в какую-то удивительно дурную игру при всем напряжении его физических и духовных сил.

Бывало и в прежние времена, что проклятие рабства ложилось на целые слои людей, превращенных в слепые орудия чуждой власти. Это было их исключительное положение, вне гражданского общества. Большинство населения сельских и городских общин также страдало от угнетения и произвола. Но при всех бедствиях, неотделимых от их общественного состояния, эти люди могли найти известный выход для своей самодеятельности в упорном земледельческом труде, в развитии ремесла и художественного творчества, в народных празднествах и обрядах. Современное капиталистическое общество оставило лишь узкие щели для подобного удовлетворения. Среди кажущейся свободы и действительного подъема массовой воли к человеческому достоинству оно создает еще небывалый в мировой истории новый казенный мир, отравляя всякое движение личности сознанием не настоящего, а искусственного, заранее данного по определенным стандартам удовлетворения.

Мы часто слышим, что современный капитализм оставил далеко позади закон абсолютного обнищания. Поскольку речь идет о завоеваниях трудящихся, это отчасти так. Однако закон, открытый Марксом, возвращается в другом виде. Во-первых, все удобства жизни, достигнутые массами в богатых капиталистических странах, куплены ценой такого нервного напряжения на производстве и в обыденной жизни, что баланс утрат и приобретений остается недостаточно ясным. Во-вторых, подъем производительных сил и культуры делает средства развития не менее важными, чем средства существования. На этом историческом фоне растущая духовная нищета вполне заменяет физическую. В-третьих, что наиболее важно, свобода - тоже потребность, и голод в этой области, признаваемый всеми свидетелями прямо или косвенно, есть самое большое лишение.

И если в наши дни значительный слой вольноотпущенников капитала живет достаточно сытно, то эти люди каждый день чувствуют свое ничтожество. Вот почему они опьяняют себя новизной потребления, гонятся за престижем и мстят другим, сознавая свое бессилие. Все эти психологические симптомы описаны теперь в неисчислимом количестве книг и статей, которые скоро можно будет изучать только методами статистики. Отсюда массовое сознание неполноты жизни, или, как сегодня говорят, неустройства среди культуры.

[…]

Никто не может отрицать прогрессивных завоеваний современного капитализма, никто не может отрицать и тот несомненный факт, что имущие классы были втянуты в этот прогресс насильно, против их воли. Однако не сила играла главную роль в исторических сдвигах нашего времени. Прежде всего нельзя забывать, что в начале революционной эры материальные преимущества были на стороне реакционных классов. Советская власть казалась неизмеримо слабее своих противников, слабее в хозяйственном и военном отношении, слабее оружием и деньгами, но она далеко превосходила враждебный лагерь своим обаянием. История будто нарочно создала такое испытание, при котором моральное превосходство и материальный вес не совпадали. И Ленин, великий трезвый реальный политик, презирающий бессильные фразы отвлеченной морали, не раз подчеркивал этот факт. Летом 1919 года он сказал английскому журналисту Уильяму Гуду, что морально советская система победила уже сейчас. Доказательство - тот страх, который испытывает перед идеями Октября международная буржуазия. Приблизительно ту же мысль выразил он в беседе с американским корреспондентом Линкольном Эйром в феврале 1920 года. Говоря о военном положении, Ленин сказал, что оно, "несомненно, свидетельствует об огромной моральной силе, которой мы обладаем" (40, 155). Эта сила более важная, чем экономическое могущество и нагромождение массы военных средств. В чем она? Весной 1921 года Ленин спрашивает о том, что помогло русскому рабочему перенести выпавшие на его долю неслыханные лишения. "Никогда страна не достигала такой усталости, изношенности, как теперь. Что же давало этому классу моральные силы, чтобы пережить эти лишения? Ясно, совершенно очевидно, что откуда-нибудь он должен был брать моральные силы, чтобы преодолеть эти материальные лишения. Вопрос о моральной силе, о моральной поддержке, как вы знаете, вопрос неопределенный, все можно понимать под моральной силой и все можно туда подсунуть. Чтобы избежать этой опасности,- подсунуть что-либо неопределенное или фантастическое под это понятие моральной силы,- я себя спрашиваю, нельзя ли найти признаков точного определения того, что давало пролетариату моральную силу перенести невиданные материальные лишения, связанные с его политическим господством? Я думаю, что если так поставить вопрос, то на него найдется точный ответ". И Ленин отвечает на этот вопрос следующим образом. Рядом с революционной Россией стояли не отсталые, а передовые страны. "Моральной силой русского рабочего было то, что он знал, чувствовал, осязал помощь, поддержку в этой борьбе, которая была! оказана ему пролетариатом всех передовых стран в Европе". И далее: "Опираясь на эту поддержку, наш пролетариат, слабый своей малочисленностью, измученный бедствиями и лишениями, победил, гак как он силен своей моральной силой" (43, 133-135).

Еще более важно в теоретическом отношении определение моральной силы, которое Ленин дает в другой речи 1921 года. "Материально в отношении экономическом и военном мы безмерно слабы, а морально,- не понимая, конечно, эту мысль с точки зрения отвлеченной морали, а понимая ее, как соотношение реальных сил всех классов во всех государствах,- мы сильнее всех. Это испытано на деле, это доказывается не словами, а делами, это уже доказано раз, и, пожалуй, если известным образом повернется история, то это будет доказано и не раз" (44, 300). Значит, моральная сила имеет свое объективное содержание, только более всеобщее, безусловное, чем простое количество материальных средств, брошенных на чашу весов. Моральная сила есть отношение историческое, классовое, но все же величина, которая может расти, которую нужно беречь как зеницу ока, ибо ее можно растратить попусту, зря и совсем потерять. А заменить эту великую драгоценность ничем нельзя - ни богатством, ни хитростью, ни оружием. Без нее все это будет не к добру.

В оценке моральной силы столкнулись три точки зрения. Во-первых, старая сентиментально-обывательская позиция с ее абстрактным пониманием свободы и справедливости, то, что Ленин назвал "слепком с отношений товарного хозяйства". Всякого рода злоупотребления властью, безобразия и ошибки в строительстве новой жизни усиливали эту позицию психологически. С другой стороны, соблюдение формальной демократии могло бы дать сильной стороне, то есть международной буржуазии и всем противникам советского строя внутри страны, возможность организации для контрреволюционного переворота. За общими благонамеренными фразами старой морали скрывались неравное отношение сил, кровавая расправа и восстановление капитализма. Не следует забывать об этом и теперь.

Другая точка зрения состояла в полном отрицании объективного и нравственного содержания общественной жизни во имя классовой позиции пролетариата, отвергающего всякие фетиши и признающего только язык целесообразности и силы. Такой взгляд представлен, например, во время профсоюзной дискуссии Троцким, но он может иметь и другие версии, вплоть до формулы "острие против острия" современного маоизма. Несмотря на свою классовую пролетарскую внешность, эта антимораль принадлежит дьяволу in persona старой буржуазной идеологии, а не марксизму.

Третья точка зрения, выражающая основную линию Октябрьской революции, исходит из всеобщего отношения классов во всем мире. "Как вы могли,- пишет Ленин Г. Мясникову 5 августа 1921 года,- с общеклассовой оценки, т. е. с точки зрения оценки отношений между всеми классами, скатиться до оценки сентиментально обывательской? Это для меня загадка" (44, 80). Кто хорошо помнит "Что делать?" Ленина, тому не покажется новой такая постановка вопроса. Ибо для Ленина класс - не эгоистическая общественная группа, способная видеть себя только в зеркале своих интересов. Область истинно классового сознания есть всегда связь всеобщего, отражение классовых сил и отношений во всем обществе. В письме к Мясникову речь идет о практической стороне этой общеклассовой оценки. В "Что делать?" Ленин рассматривал вопрос главным образом под углом зрения теоретического сознания рабочего класса, научного социализма. Но в обоих случаях исходный пункт один и тот же.

Таким образом, существует содержание моральной силы. Оно измеряется отношением данного класса к общественному целому. И так как оно объективно, его нельзя изменить простым напряжением воли заинтересованных общественных сил, при помощи насилия, хитрости или денег. С другой стороны, моральная сила может быть реализована в деятельном сплочении большинства против паразитов, и тогда взаимная поддержка, братское чувство делает чудеса, или же она может существовать только идеально, то есть как простая возможность. Для человеческой воли здесь открывается обширное поле деятельности. Лишь бы эта воля не вступала в безнадежный конфликт с исторической моральной силой, не нарушала условия, при которых эта сила может быть реализована в действительном объединении и братском подъеме людей, не вызывала своими действиями обратных результатов.

Чудес в истории не бывает, но в ней бывают великие повороты, иногда неожиданные и настолько богатые историческим содержанием, что они могут казаться настоящим чудом. Невыносимость мировой казармы создала в наши дни громадную массовую силу, пугающую обывателя и действительно чреватую большими бедами, если она не получит свободного выхода. Но эта сила является также великой надеждой человечества. Она способна порвать кровавую сеть международных несправедливостей, поднять людей над уровнем их борьбы за преимущества, карьеру, существование, сплотить их в большинстве, несмотря на все различия, единой волей к светлой деятельности. Это возможно. Хотите видеть пример такого чуда? Взгляните на Октябрьскую революцию.